Личное приглашение никогда не бывает простой формальностью. В пространствах галереи — триада, то ли психоаналитическая, то ли философская, то ли что-то вроде сказки или зашифрованных мемуаров. А может быть, всё вместе и ещё кое-что сверх того. Этот «плюс» существует где-то между риском, любопытством и искушением. Определить его едва ли возможно: у каждого здесь своё личное приглашение.
Экспозиция выстроена в формате квартиры, где привычная домашняя топография обретает дополнительные, ролевые смыслы. Кухня располагает к откровенности, гостевая к обволакивающему уюту и приличиям, а маленькая комната — к приватности и скрытым желаниям. Так, классическая трилогия сознательное / символическое / бессознательное раскрывается тут через привычную, бытовую среду обитания, где каждый элемент может быть взаимозаменяем.
Персональная выставка Сергея Тихонова — событие редкое. Персонажи художника — сущности, которым трудно подобрать имена, но легко найти внутренние соответствия. Они не столько населяют воображаемый мир художника, сколько делают видимым тот, что обычно скрыт от посторонних глаз. Желания, слабости и соблазны тут обретают собственную физиономию, характер, интонацию и право голоса.
Гротеск тут соседствует с почти детской непосредственностью, ирония — с тревогой, а нарочитая условность образов оборачивается неожиданной психологической точностью. Гипертрофированные глаза, причудливая пластика тел, напряжённые цветовые отношения и парадоксальные композиции создают персональную систему знаков. Разгадывать эту систему — занятие увлекательное, но зыбкое. Тут важнее не распознать персонажа, а узнать себя в его присутствии.
По мере движения через экспозицию живописные образы обретают плоть: мех вторгается в пространство картины, нарушая границу между изображением и предметом. Визуальное становится осязаемым, образы обретают телесность. Возникает желание приблизиться, прикоснуться, убедиться в подлинности происходящего. Так материал превращается в соучастника художественной игры, а зритель незаметно оказывается вовлечён в неё гораздо глубже, чем предполагал.
Особое место в экспозиции занимает золотое руно – золотистый самородок, в который будто превращается шкатулочка из соседнего зала. Знакомый сюжет о поиске сокровища здесь лишается героической определённости. В мифопее художника — руно повествует о желании обладать тем, что обещает исключительное счастье, нежели история подвига, становясь приманкой и поводом усомниться в самой природе наших устремлений. Что именно мы ищем? И действительно ли хотим это найти?
Возможно, секрет такого приглашения заключается в том, что оно не предполагает общего сценария. Кто-то узнает в образах художника собственные желания, а кто-то — то, в чём не готов себе признаться. Одних привлечёт обещание удовольствие, других — возможность заглянуть за запретную дверь. Здесь невозможно заранее определить, что окажется обещанием, а что — предостережением, где заканчивается монолог художника и начинается история зрителя.
